Палитра мира
Палитра мира. 1983
– Я буду до конца сопротивляться той руке, которая пытается управлять миром! - сказал, глядя на картину «Палитра мира», один известный политик.
Но не все в человеческих силах, и его, как и многих других, уже начисто «замазали» на этой палитре.
В студенческие годы я видел такую сцену. У трамвайной остановки шатался вдрызг пьяный мужик. Ну, совершеннейшая пьянь без страха и упрека. Он грациозно покачивался и глубокомысленно размышлял о суете сует. Из подошедшего трамвая выскочил студент с книжками, споткнулся и со всего размаху растянулся в луже. Поднявшись, отряхивался и подбирал книжки. Пьяный прервал размышления, возмущенно воззрился на него и гневно изрек:
– Н-надо меньше п-пить!
Он был искренен, этот рыцарь стаканного образа.
В конце 80-х на московском уличном митинге, где сцепились демократы и патриоты, темпераментная и вдрызг демократичная не то армянка, не то грузинка гневно сучила в воздухе кулачками и кричала:
– А вы, русские, убирайтесь из Москвы в свою Россию!
Она тоже была искренней, эта жертва повальной демократии. Откуда она взялась, эта жертва?
Во второй половине 80-х годов партия властной рукой усадила демократов в кресла руководителей подавляющего большинства СМИ, демократы были ориентированы на разрушение экономических, и культурных основ страны, на уничтожение исторического сознания. Так внедрялось «новое демократическое мышление», или мы́шление, как говорил Горбачев (он не мыслил, а мышлал). Главной целью СМИ был государствообразующий русский народ, цементирующий страну, его герои, святыни, любые проявления национального самосознания. Шла денационализация народа, превращение его в этнический субстрат. Шельмовали государственные институты, как скрепы держащие государство, – армию, КГБ и т. д. И, разумеется, саму партию, которая хорошо это или плохо, но была к этому времени хребтом государства.
Я после того митинга, представившись финном (ну, не капельки не похож), пытался доверительно выяснить, откуда такая убежденность. Кавказянка, долго подозрительно оглядывала меня круглыми как у барана глазами, потом успокоившись, снизошла и объяснила, дословно:
– Все народы во главе с Лениным собрались и сделали столицу Москву. А русских много, вот они и приехали сюда… Наглые. Жадные. У японцев все отобрали.
Так демократическая пропаганда наложилась на специфику преподавания истории в национальных образованиях СССР, семена лжи легли в уже взрыхленную почву.
К концу 80-х гг. совокупный тираж демократических изданий составлял 98%, а разнополюсных патриотических – 2%.
Армия пассивно сносила все унижения и страны, и себя, а злилась почему-то на интеллигенцию.
А интеллигенция России сопротивлялась разгрому страны, но где и кто мог услышать её голос?
Штрих эпохи
В 1990 году я был гостем на внеочередном пленуме Союза писателей СССР. На этом пленуме решалась судьба "Литературной газеты", органа Союза писателей СССР. Читали её не только писатели. Это была газета для интеллигенции всей страны, тираж – свыше 11 миллионов. Но под руководством недавно назначенного редактора демократа Бурлацкого газета насаждала оголтелую, гнусную русофобию и разжигала национальную рознь в республиках Союза. Интеллигенция страны недоумевала, возмущалась и протестовала.
И на этом пленуме большинство писателей пылали яростью и требовали убрать ублюдка из редакторов. Несколько раз писатели пытались поставить вопрос на голосование, но каждый раз Владимир Карпов, глава СП СССР, отклонял голосование. Зал шумел и накалялся.
Закулиса происходящего была прозрачной. Александр Яковлев, член Политбюро, курирующий прессу, «прораб перестройки» и «отец советской демократии» не давал добро на смену редактора. Он, как показало время, преследовал свои цели (разгрома СССР).
Имея за спиной столь мощную поддержку, Федор Бурлацкий вел себя очень демократично, то есть нагло. Взбешенный сопротивлением писателей, он кричал в зал:
– Я пишу и меня печатать будут! А вы кто такие?
Малоизвестный тогда Проханов раздавал всем делегатам пленума нулевой номер "Дня" и уговаривал не бороться за "Литературную газету", так как «теперь у нас есть своя газета "День"». Приняв меня за молодого писателя, он и меня увещевал не обращать внимания на русофобский курс «Литературки», дескать, плевать нам на «Литературку»:
– Ведь теперь у нас есть своя газета!"
И он совал мне нулевой номер "Дня".
Тираж "Дня" тогда был 10 тыс. экз., у "Литературной газеты", за которую пыталась биться русская интеллигенция, – свыше 11 миллионов и налаженное распространение по всей стране.
Писатели видели предательство, съезд бушевал и выходил из-под контроля. Карпов, считающийся патриотом, оказался меж двух огней – Политбюро ЦК и писателями. Он все время убегал со сцены звонить «наверх». Но «наверху» не давали согласия на смену редактора «Литературной газеты». Бедный Карпов, фронтовик и бывший разведчик, не мог успокоить зал. Разъяренные писатели кричали с мест и требовали ставить вопрос на голосование.
Наконец, Карпов зарыдал прямо на сцене и ушел, схватившись за сердце.
Тогда легендарный "дядя Степа" – Сергей Михалков – солдатским шагом вышел на сцену и рявкнул:
– Молча-а-ать!!!
Зал почему-то стих. Михалков громогласно объявил пленум закрытым и распустил писателей. «Совесть народа» разошлась бушевать по домам, гостиницам и кабакам.
Демократия победила. «Литературная газета» продолжала одурманивать миллионы читателей. Готовился 1991 год.
Холодная война вступала в свою последнюю фазу – разгром и расчленение державы. Эта трагедия разворачивалась на наших глазах, но большинство так и не поняло смысл происходящего.
Мировая закулиса замазывала цветущую страну черным цветом.
Печать дьявола. 1994
Митинговый бушлат
В конце 89 года мне подарили старинный матросский бушлат. Он был такой толстый, что не застегивался, и делал меня совершенно квадратным. С яркими медными пуговицами и в сочетании с моими волосьми и очками он придавал мне вид дикого ухаря - то ли отъявленного анархиста времен революции, то ли буйно-помешанного.
Прелестный вид как раз для митингов конца 80-х - начала 90-х гг.
Этот бушлат очень способствовал погашению потасовок. Пресса и телевидение так накаляли население, что на многолюдных митингах демократы, были в большинстве, их активисты вели себя крайне агрессивно и могли попросту забить замешкавшегося патриота.
Но когда демократы видели врывающееся в самую гущу потасовки невероятно широкоплечее, волосатое чудо в страшном черном бушлате нараспашку, которое воинственно орало «А! О! Сейчас!!! Ага!!! Вот где!!! У!!! Вот как!!! Полундра!!!», их пыл приугасал.
Хотя, конечно, огромную толпу надолго это не останавливало. Но драгоценные минуты и даже секунды давали возможность вырвать человека из лап демократов. Так однажды я спас невменяемого патриота Бориса Тихоновича Ч., которого уже радостно избивала толпа, руководимая одним из лидеров «Группы Спасения». Было такое демократическое образование в Питере. Вообще всяческих демократических групп, фондиков, фондов, движений и партий была тьма. Возникшие по мановению неведомых дирижеров, щедро финансируемые неведомо откуда, они мельтешили, объединялись, ругались друг с другом, но руководимые профессионалами из единого центра, всегда сообща наваливались на любое патриотическое сопротивление.
Время было невероятное: тогда и в офицерской форме ходить по улицам было опасно, офицеров избивали и убивали - так народ возбуждали против собственной армии.
Повторюсь, армейцы безропотно сносили все унижения страны и себя, почему-то верили дезинформации, льющейся с телевидения и из газет, а злились почему-то на интеллигенцию.
К чести нашего народа надо сказать, что примерно половина населения не поддалась массированной дезинформации, которой нас обрабатывали. Говорю это, как активный участник предвыборных схваток тех лет.
Но тренированных боевиков, сопровождавших вождей демократии, мой бушлат, конечно, напугать не мог. На предвыборном собрании видной питерской демократки Салье, которая предлагала отделить Петербург от РСФСР и присоединить его к Эстонии, мы «месились» с ними прямо в зале за задними рядами кресел. Тогда мы вдвоем с моим другом, курсантом военного училища славно постояли за страну. Но нас было мало, всего двое. А в зале началась повальная демократия.
Демократы в городе творили, что хотели, милиция не вступалась за организаторов и активистов патриотических групп и движений. Патриотические организации теряли одного за другим своих лидеров. Кто был избиваем до потери всяческой трудоспособности, кто убит, а кто незаметно и странно исчезал из общественной жизни.
Как-то я позвонил одному лидеру патриотического фронта узнать о здоровье, так как пронесся слух о нападении на него у подъезда дома. В бессознательном состоянии и множественными переломами он был госпитализирован.
Трубку взяла его жена:
– Не звоните больше. Я же просила, – со слезами взмолилась она.
Потом его друзья рассказали, что сознание к нему полностью так и не вернулось. Так патриоты потеряли не только лидера, но и хорошего, грамотного бойца. Осталась безутешная жена и дети. Кстати, он был художником.
По всей России гибли академики и конструкторы, директоры институтов и ученые, образованные умные люди, способные организовать сопротивление. В первую очередь информационное. Их имена известны.
По России неслышно скользили неуловимые «эскадроны смерти».
Так погиб Кузьмич (журналистский псевдоним). Журналист, глубоко копавший и предсказывавший неизбежность кровавого конфликта в Чечено-Ингушетии (Чечня тогда еще не отделилась от Ингушетии). Да, он прозорливо предсказывал, что если и дальше так будут развиваться события, то на Кавказе разразится война. И не только там.
Его убийство произошло так. Он ехал на своей машине по кольцевой и заметил, что его преследует какая-то «Волга». Он остановился на посту ГАИ и сообщил о преследовании инспекторам ГАИ, просил защиты. Умный человек, он оставил заявление. Но те даже не проверили преследующую «Волгу». На 108 километре он был застрелен.
Быть патриотом было опасно для жизни (а когда в России это было безопасно?). Впоследствии, когда Запад уже мертвой хваткой вцепился в нашу страну и манипулировал, как хотел, нашей властью, на нас уже обращали меньше внимания. Но контроль над патриотами никогда не ослабевал.
Страшное время.
Демократические газеты, радио и телевидение беспрерывно лили потоки совершенно безумной лжи и клеветы на собственное государство, государствообразующий народ, партию, КГБ и армию.
Демократическим акциям, митингам и шествиям давался зеленый свет. Поэтому казалось, что на улицах, в магазинах, кафе, автобусах все поголовно сошли с ума.
В то же время на любое патриотическое мероприятие накладывалось табу.
Так, был наложен запрет даже на фестиваль «Русская весна», на подготовку которого ушло столько времени и сил.
Реплика в тему
Спустя 20 лет я писал портрет одного из тогдашних руководителей города, неглупой женщины уже в солидном возрасте, чья подпись стояла под документом, запрещающим «Русскую весну».
Как обычно, во время сеанса мы оживленно разговаривали. Я вспомнил о том, как коммунисты глушили наше сопротивление демократам-ельцинистам, как демократическим митингам и шествиям давали зеленый свет, а нас, представителей тех сил в обществе, которые были всегда опорой государства, давили всей мощью госаппарата. Вспомнил и о «Русской весне». Дама мгновенно перевела разговор на другую тему. Будто я сказал что-то неприличное.
Затем мы с ней обсуждали концерт в честь Союза России и Белоруссии, на котором недавно побывали вместе. И я удивленно заметил, что один выступающий сказал со сцены: «…и белорусы, и великороссы будут вместе сопротивляться фашизму и сионизму». Я заметил, дескать, в наше время победившей демократии эта фраза звучит вызывающе:
– Он со сцены сказал – «сионизму»!
– А у меня зять еврей, – резко сказала дама.
И все. Мы заговорили о другом.
Вот так. Если зять еврей, значит говорить о сионизме неприлично, и если в стране «демократизация» – то неприлично говорить о «Русской весне». Этот психологический феномен – тоже штрих эпохи.
Штрихи, штрихи, штрихи и спустя время – закономерный результат:
Битва шашлычников с арбузниками. 2017
Последний из мангазеев*
Одна из идеологем «катастройки»: СССР – тюрьма народов, коммунисты и русские всех злобно угнетают, надо всем племенам и народам страны дать суверенитет.
На всероссийской переписи населения 89 года я назвался «мангазеем».
– Кто? – изумилась девушка-переписчик.
– Мангазей! Я последний из мангазеев! Великих мангазеев!
Я красочно расписал, какой великий народ были мангазеи, как угнетались они при «злодее» Сталине, и теперь, дескать, я остался один-одинешенек из всех мангазеев. И, как теперь у нас гласность и демократия, то я объявляю себя суверенной зоной, хочу самоопределения и отделения:
– ООН поддержит, Запад поможет. Да здравствует великая Мангазея от моря до моря!*
Девушка поверила. В стране начиналось триумфальное шествие повальной демократии.
Своим мангазейством я пытался дискредитировать лозунги отцов тогдашней демократии, но в статистике национальностей так и не появилось нового народа - «мангазеев». Скандала с липовой национальностью не вышло. Те, кто заправлял разрушением СССР, на моего «мангазея» не клюнули. Они ставку делали только на те группы населения, кто был в их «разработке» и впоследствии не стал бы разоблачать свою придуманную национальность.
А в разработке были даже мои земляки-архангелогородцы. Моя шутка с «мангазейством» в уже разгромленной стране превратилась в страшную реальность.
В свое время в Австро-Венгерской империи чиновников повышали в званиях и раздавали награды за введение местных различий в алфавиты подвластных славянских народов. Отличие в алфавитах в виде одной-единственной буковки уже разделяло две соседние деревни.
Не знаю, кто на рубеже XX-XXI веков на Западе получает награды и звания за удачные операции по расчленению русского народа, но эти операции удавались даже в корневых областях России. Так субэтнос русского народа - поморы, потомки легендарных переселенцев из Новгорода Великого на побережье Белого моря, ныне считаются отдельным народом! Правда, еще не придумали каким. В «Поморской энциклопедии»* 2001 года издания черным по белому написано «Поморы – русскоязычная группа этноса».
Что за чушь? Какого этноса? Написать «русского» у архангельских «энциклопедистов» рука не поднялась, потому что термин «русскоязычная группа русского этноса» ‒ это было бы слишком лихо даже для в стельку ученого Ельцина. Англоязычная группа англичан, франкоговорящие французы … Пьяный бред архангелогородцев.
В телевизионных новостях о ходе всероссийской переписи 2002 года молоденькая поморка радостно отрекалась от русского народа, а диктор воодушевленно вещал о новом народе, как о новом полете в космос.
Несть глупости горшия яко глупость.
Глупость глупостью, но главная цель операции – уменьшить удельный вес русских в собственной стране. По определению ООН многонациональным государством является государство, в котором основной народ составляет меньше 70% населения. А русских в России пока свыше 80%. Мы пока моноэтническая страна и к нам пока неприменимы международные нормы, касающиеся многонациональных государств. А приоритет международных законов над российскими провозглашен ельцинской конституцией.
Воскрес бы великий помор Ломоносов, за вихры оттаскал бы архангельских идиотов.
Эх, мангазеи, мангазеи!
Триумфальное шествие повальной демократии. Выборы 1990 года
Пресса зверела. В обществе царили антигосударственная и антирусская истерия.
Мы, самые разные патриоты, сопротивлялись, как могли. У нас сложилась группа из 15-25 человек: студентов Академии Художеств, рабочих и инженеров Адмиралтейского объединения, были представители НИИ и других заводов. С некоторыми сошлись на митингах. Нас, вероятно, можно было отнести к стихийно возникшим группам – так называемым неформальным объединениям. Женской душой у нас была Лариса Александровна Красногорская, инженер НИИ им. Крылова, это она привела к нам курсантов военно-морского училища и Катю – впоследствии активную участницу приднестровской войны, бойца батальона «Днестр». Собирались мы в общежитии ЛАО (Ленинградское адмиралтейское объединение) на углу Лермонтовского и Садовой у Володи Б., иногда у меня. Обсуждали события, горячились и наполнялись решимостью сражаться за страну.
Мы участвовали во всех митингах, выполняли поручения представителей различных патриотических организаций, которые, несмотря ни на что, существовали и боролись. Мы помогали всем, кто сопротивлялся повальной демократии: и коммунистам, и православным патриотам.
Тогда же я познакомился и с язычниками, которые тоже лезли в политику. Эта группа патриотов Руси и славянства была крайне необразованной и верила любой чуши, похожей на славянскую архаику. Они меня искренне веселили своим невежеством и убежденностью, я даже шутки ради состряпал «университетский перевод найденного манускрипта докириллической письменности» с придуманными божками.
К сожалению, придуманные мною мифические персонажи якобы дохристианского периода Древней Руси вскоре начали реальное шествие в разнообразных реконструкциях языческого пантеона. К своему ужасу я впоследствии встречал свои сатирические творения в статьях апологетов язычества.
Были среди моих знакомых и сущие анархисты, но с этими нам было совсем не по пути: искренне зараженные интернационализмом, они выстраивали в своих планах немыслимые химеры, и России в этих планах не было места.
Крыло КПСС, пораженное демократией, с огромной скоростью коррумпировалось. На него опирался Ельцин при разгроме партии и страны.
Но в КПСС к этому времени существовало аморфное, не имеющее определенных очертаний и платформы прорусское крыло, к нему тяготели разобщенные и растерянные русские, составлявшие основу и главную опору страны.
В 1990 году, уже после провозглашения суверенитета РСФСР и избрания алкаша-демократа Ельцина презиком, была создана партия коммунистов РСФСР.
Мы, осенью 1990 года, пытаясь навести контакт с новообразованной партией, встречались в Москве с Полозковым и его заместителем Пироговым. Так я впервые побывал на легендарной Старой площади* в Москве, где в течение десятилетий находилось средоточие власти в стране. Тогда мне и в голову не приходило, что спустя шесть лет я по иронии судьбы сам буду иметь там кабинет.
И если демократическое крыло КПСС вместе с отъявленными демократами активно разлагало государство, то патриотическое крыло партии робко пыталось этому противостоять. Но опереться на патриотические силы общества коммунисты почему-то всегда боялись. А мы, несмотря на это, им помогали, потому что только партия, еще обладая властными рычагами, могла противостоять разрушительному натиску Запада.
Увы, в ответственный момент партийные функционеры всегда предавали нас.
Вспоминаю один митинг, все-таки проведенный самими питерскими коммунистами. Секретарь Ленинградского обкома партии Гидаспов его разрешил, и сам же его и распустил после окрика из ЦК КПСС. Коммунисты, как бараны, безропотно уходили с митинга, опустив глаза, а Лариса Красногорская стояла перед ними и горестно кричала им:
– Вы кому власть отдаете? Демократам!!! Трусы! Вы же страну сдаете!!!
Удивительно, но даже среди партийцев-патриотов было мало понимания глубины пропасти, куда сталкивали страну.
– Демократы разрушат нашу «оборонку», – убеждал я своего приятеля Евгения Т., кандидата на должность секретаря Октябрьского райкома партии, представителя крупнейшей «оборонки» Октябрьского района Питера
– Оборонные… Наши! – снисходительно подчеркнул Евгений. – Наши предприятия нужны будут при любом правительстве!
И он самодовольно похлопал меня по плечу.
Эх, не понимал и он. Но почему? Ведь информация была! Она сливалась в общество неведомыми Штирлицами, да и сами демократы не скрывали своих планов. А теперь что?
Старовойтова уже тогда предлагала расчленить страну на 50 независимых штатов. А Салье говорила в своем интервью, предлагая отделить Ленинград от страны:
– Эстония, я думаю, нас примет.
Эта цитата 90-го года. До расчленения державы оставался еще год.
Вообще, планов по разрушению державы у демократов было громадье. Но сама «мама» питерской демократии Марина Салье вскоре после разгрома страны разругалась с «папой» питерской демократии – Собчаком и его воровской командой (с Путиным), попыталась взывать к Закону, и её совсем «закрыли», выражаясь новоязом. Более в новом истеблишменте она не мелькала. Там засверкала другая «мамуля» российской демократии – Старовойтова, которая и предлагала разрезать страну на 50 независимых кусков. Её прочили даже на пост министра обороны России, но она не могла пить водку так же легко и просто, как Грачев, поэтому пьяный хряк не согласился сделать её министром обороны:
‒ Что за министр у меня, если водку не пьет?
В 96 году верные соратники «завалили» свою вождиху (убили её из-за 900 тыс. долларов, которые она получила из-за бугра для предвыборной агитации). Её безжизненную тушку, распростертую на лестничной площадке, неоднократно показывало телевидение. А в 1993 году в Верховном Совете она шарахалась от моих картин – «Патриот! Имперский!».
В преддверии катастрофы мы делали, что могли: расклеивали листовки, разносили газеты, охраняли лидеров. Но все, что мы делали, было детским лепетом по сравнению с техникой, деньгами и массированностью натиска разрушителей страны. Табуретка против танка.
Мы видели свое бессилие и чувствовали на себе клеймо Кассандры. Переубедить толпу, загипнотизированную СМИ, было невозможно. Очевидная логика и факты не действовали против телевизионного и газетного зомбирования. Веселье отчаяния захлестывало нас.
– Не победим, так поразвлекаемся, - шутили мы, отправляясь на очередное мероприятие. Стал обычным тост:
– За успех нашего безнадежного дела!
На предвыборное собрание в один из оборонных институтов приехал видный демократ Югин, редактор «Смены» – комсомольской газеты Питера, ставшей ультрадемократической. Я с Красногорской рванул туда. Задача – вопросами попытаться если уж не разоблачить, то хотя бы поколебать слепую веру собравшихся в Ельцина и демократов.
Но обстановка в зале была вполне демократической, то есть крайне агрессивной. Народ был так взвинчен, что любые вопросы «против демократии» встречались в штыки. Это был триумф повальной демократии! Сплошные ельциноиды.
Невыносимое ощущение бессилия от невозможности как-то переубедить толпу, которую волокут к гибели, а она еще и визжит от восторга. Я не выдержал отчаяния, встал и крикнул:
– Ну, ты Югин и глуп, как бревно!
И вышел из зала. Красногорская – за мной.
Глупо, конечно, с моей стороны, но этот эпизод – всплеск моего отчаяния – штрих тогдашней атмосферы в обществе.
Спустя годы этот институт сгинул, как и большинство научных учреждений СССР, а его кадры исчезли во всеобщем демократическом развале.
А Югин прошел в депутаты. Стал первым пресс-секретарем Ельцина, участвовал в Беловежских соглашениях (его рассказы об этих днях можно было бы озаглавить «Как пропили СССР»). Потом он ушел от Ельцина, вернувшись к своему депутатству. Стал патриотом. Конечно, лучше поздно, чем никогда.
Но … слишком поздно.
А 4 октября 93 года уже вместе с ним я был под пулями и снарядами в горящем Белом Доме.
Хайль Сахаров
Руководители патриотических движений перед самыми выборами словно уснули. В одном месте нам поручили наклеить на стены столько-то листовок, разнести по почтовым ящикам несколько пачек листовок и газет. И все. Весь заряд выдохся. Один из вождей патриотического фронта, до которого мы дозвонились, на вопрос «Что делать?» - воодушевленно пропел в трубку:
– Победа будет за нами! Вперед с верою в будущее нашей великой страны! Мы победим!
И все.
Но мы не могли сидеть, сложа руки. Я на свои деньги закупил целый грузовик оргалита, бруса, крепежа, красок, и мы с Денисом Кузнецовым, Женей З. и Гришей – веселыми студентами Академии – стали самостоятельно делать огромные щиты предвыборной агитации для тех кандидатов, кого мы знали как патриотов. Ребята виртуозно расписывали щиты, а я делал выписки из патриотических изданий и выдавал на гора краткую информацию и лозунги для размещения на щитах. Эти щиты мы, опять нанимая грузовик, расставляли у станций метро. После первых попыток демократов их завалить, Женя З., обладающий огромной силой, намертво прикручивал щиты толстенной (сантиметр в диаметре) проволокой к фонарным столбам.
Работали мы в подвале дома, где на втором этаже в служебной дворницкой коммуналке жил Гриша. Он предупредил, что одна его соседка – еврейка (в то время слова «еврей» и «демократ» были синонимы, хотя демократ вовсе не обязательно был еврей, но еврей – почти обязательно демократ), поэтому мы не афишировали нашу работу. Халтурим, мол! Халтурка подвернулась! Больше ничего не знаем, обычные Вани.
Но в её комнате тоже шла предвыборная возня. К дому подъезжали машины, к ним в комнату вносили огромные пачки агитационных демократических листовок, газет, брошюр. Прекрасно изданные. Невероятное количество. Самых разных, на все вкусы. Помню, там была русофобская газетенка с оскорбительным для меня названием «Набат».
Они сортировали эти бумажные кучи. Под пачками стояли какие-то ящики. Время от времени к ним приходили некие товарищи и увозили рассортированную дезу на заводы, предприятия, НИИ, ВУЗы. Мы оказались свидетелями работы налаженной пропагандистской сети.
Обалдев от такого размаха, я начал на глазах у мужа-демократа щипать за попу его демократическую жену.
– А какие у нас попы? Общечеловеческие? – вкрадчиво осведомлялся я.
Демократический муж трусливо не замечал.
– Тогда по капелюшечке? - предложил я.
От такого предложения еще ни один демократ не отказался. Они замялись.
– А мы поможем ваши газеты таскать, – убеждал я. - Одна капелюшечка еще никому не повредила.
Они не знали, что «капелюшечка» будет не одна. Это их и подвело. Парочка разоткровенничалась и вербовала нас:
– Будете валить коммунистов? Запад нам помогает. Эти газеты привезли из Израиля. А эти отпечатаны у нас. Революцию делаем!
Нашли кому сказать про революцию!
– Как революция? Я тоже революционер! Хай живе Сахаров! Ура! Полундра! На абордаж!
И уточнял:
– Кому капут делать будем?
Демократы не читали Гоголя, поэтому обрадовались моему ноздрёвскому энтузиазму и приволокли пачку агиток для распространения у метро. Я, в те годы вообще ничего не боящийся, деланно сумлевался:
– А вдруг «пасодют»?
Они успокаивали меня и внушали:
– За нами сила! Коммунистов будут валить. Решенное дело. Никто тебя больше давить не будет! Свобода будет! У нас есть радиостанции, оружие.
Я даже забыл щипать демократку за попу:
– Оружие???!!! Стрелять! Ура!!! Стрелять будем! Революция! Всю милицию перестреляем! Пиф-паф, тра-та-та!!! – заорал я.
Они испугались и пытались меня успокоить, но я пришел в неистовство и орал в раскрытое окно:
– Кто хочет стрелять милицию, идите сюда, мы выдадим оружие! Свобода!
Остановить меня было невозможно. Я развел такую ноздревщину, что они забаррикадировались в своей комнате и не отвечали на мои крики. Я буянил, рвался к ним и требовал пулемет, а они боялись вызвать милицию. Я пытался высадить дверь, но это была старая советская дверь пятидесятых годов, и я только отбил плечо.
Тогда по водосточной трубе я полез к их окну на втором этаже. Они прислушивались у дверей, куда я делся, и чуть не опереседились, увидев в окне мою радостную харю. А я вопил, переваливаясь через подоконник:
– И мне оружие, давай автомат! Хай живе демократия! Хайль Сахаров!
Они кинулись ко мне. Мы бились на подоконнике, как мухи на стекле. Ужас придал им силы, и я не удержал плацдарм, отступил на водосточную трубу, откуда и вопил об оружии. Они панически куда то звонили с телефона в коридоре. Вскоре приехал микроавтобус с парнями в штатском, которые быстро выносили тюки и ящики и грузили их в машину. Я хватался за ящики, пытался их вскрыть, не пущал и скандалил на всю улицу.
– Отдайте пистолеты! Куда повезли автоматы! Отдай пулемёт, едрена мать! Отдай, кому говорю!
Парни не огрызались, а молча таскали тяжелый груз. Это были «серьезные» ребята, и мои пихания и толкания никак не могли перейти в приличную потасовку. Заметной свалки не получалось. А мои друзья могли ввязаться в потасовку и начать драться только в том случае, если бы парни в штатском меня ударили. Что ж поделаешь – характер такой у моих друзей был, мирный.
Когда «парни» уезжали, я еще бежал за машиной, крича на всю улицу:
– Отдай пистолет, сволочь!
Милиционер на углу Литейного отвернулся.
Самое примечательное в этом чрезвычайно шумном концерте с воплями и скандалом на всю улицу – это то, что все происходило рядом с Большим домом на Литейном (КГБ Ленинграда), почти напротив – Каляева, д. 7 или д. 11, ныне Захарьевская улица.
Я тогда не догадывался, что нашу Родину разрушали при участии всесильного ведомства.
Кстати, о главе всесильного ведомства
Спустя четыре года я писал портрет генерала Стерлигова, председателя Национального собора, члена Фронта Национального спасения. Он арестовал в августе 1991 года председателя КГБ Крючкова. Стерлигов рассказывал об аресте Крючкова после прилета его с Фороса от Горбачева. Навстречу Крючкову он был послан Ельциным. Причем, как я понимаю, сам Стерлигов не знал, то ли арестовывать Крючкова, то ли поступать в распоряжение Крючкова.
«Крючков сошел с трапа. Я подошел к нему, стою. Он тоже стоит и молча смотрит. Я молчу. Он молчит. Потом он спокойно говорит:
- Я арестован?
- Да, товарищ генерал.
Стоим. Он молчит. Я молчу. Стоим молча. Он смотрит на меня.
Говорит:
- Пистолет надо отдать?»
Так Крючков руководил своим арестом, сам подсказывал колеблющемуся генералу его действия шаг за шагом.
А ведь путчисты так трусили, что рявкни генерал-полковник, председатель КГБ СССР на генерал-майора КГБ Стерлигова, тот сам отдал бы ему свой пистолет: «Есть, товарищ генерал!». Крючков был не один, вооруженная свита рядом.
Был я и наблюдателем на избирательном участке*. Жуткое зрелище. Торжественно шли солидные дяденьки и тетеньки, пенсионеры и пенсионерки, не скрывая:
– Нет коммунистам!
При чем здесь коммунисты? Страна гибнет!
Поначалу я думал, что демократов действительно подавляющее большинство. Но это только так казалось, потому что они были более заметными. У этих людей было газетное опьянение. Оно схоже с наркотическим. Блеск в глазах, зацикленность, потеря логических связей, неспособность адекватно воспринимать окружающее, крикливость и самолюбование – они ощущали себя несгибаемыми борцами с «империей зла», героями. Речь, состоящая из газетных клише. Реакция только на знакомые слоганы – «зловещий монстр КПСС», «Партия, дай порулить», «Советы - империя зла», «мы не совки» и т. д. Были, конечно, и откровенные шизики, свихнувшиеся от газетного бума.
Но, как ни странно, очень много оказалось и тех, чей разум устоял перед бешенным натиском прессы. Как правило, это были достаточно интеллигентные и грамотные люди.
Боясь, что эти могут «неправильно» проголосовать, на избирательных участках шли на жульничество. Наблюдатели ловили избирательную комиссию на этом жульстве.
Только я лично составил шесть актов о нарушениях*. Акты я составил по всем правилам, со свидетелями, подписями, адресами и т. д.
О! Как глава избирательной комиссии уговаривал меня уничтожить эти протоколы! Грозил написать что-нибудь плохое на мою работу. А я нигде не работал! Дамы, члены комиссии, увещевали меня, что если выборы на участке будут признаны недействительными, то нам придется снова торчать здесь целый день. А я уверял их, что буду только рад видеть их!
Я был стоек и отнес все протоколы в избирательный округ. Там они и сгинули. Предательство гнездилось и там.
Новый состав съезда оказался очень демократичным, и в ближайшее же время депутаты наломали столько дров! Уже через год они разрушили собственную страну. Их использовали как таран для сокрушения державы. Как я ненавидел их тогда!
Но, когда протрезвевшие, опомнившееся от содеянного депутаты попытались воспрепятствовать дальнейшему разрушению страны и заговорили даже о денонсации Беловежских соглашений, я, забыв об обидах, встал рядом с ними.
Жаркой солнечной весной 90-го я и не предполагал, что мрачной и промозглой осенью 93-его окажусь с большинством этих избранников на одних баррикадах, под пулями и снарядами путчистов, когда США будут ломать последнее сопротивление России.
Помня мою активность, на повторных выборах в Петроградском районе мне дали в коллеги-наблюдатели представителя общества ветеранов, совершенно косоглазого старика.
– Ну, – думал я, – нормальный помощник будет, патриот, хоть и косоглазый.
Эх, не читал я тогда книг Григория Климова, не читал, а то бы осторожнее действовал. Косой старикан оказался демократом и всячески мешал наблюдать за ходом голосования. Но самое плохое – срывал заполнение актов нарушений, отговаривал свидетелей подписать акт…
Август 91-ого
В августе 91-ого года я после очередного приезда из Приднестровья гостил в деревне у друга. Приехал в Питер утром 20 августа. Странные новости. Ничего не понятно. ГКЧП. Чрезвычайное положение. Янаев с трясущимися руками. Звонок мне из Москвы от сотрудника Александра Невзорова. Они не могут дозвониться до своей студии «600 секунд». А надо передать то-то и то-то. Я позвонил в студию, передал.
Прибежал Денис с новостями.
– Ельцин на танке как Ленин на броневике. Ха-ха! Пьяный в ж… Ха-ха! Свалился с танка и обоссался. Ха-ха!
Понятно, и Горбачев гад, и Ельцин гад! Но что же будет? Ясно только одно: торпедированы новоогаревские соглашения, которые ставили РСФСР в совершенно кабальные условия по отношению к союзным республикам.
Созваниваемся с приятелями, бежим к «вождям» (старшие товарищи, руководители патриотических организаций). Но кого нет – лето! – кто сам в растерянности – выжидает. Из Москвы тоже ничего внятного не приходит.
Наша Красногорская Лариса Александровна вся в переживаниях. 19 августа – День Преображения Господня. Может, удастся спасти страну? Но почему ГКЧП ничего не предпринимает? Полное бездействие. А демократы звереют.
Наши попытки позвонить на Старую площадь в Москву она сразу же строго пресекла.
– Не надо! Н-е н-а-д-о!
Бред, который и не снился Абраму Пролетарскому. Трое пьяных демократов, попавших (толкнутых?) под танк и сразу же причисленных к героям России. Арест ГКЧПистов, убийство руководителей силовиков. Министр МВД Пуго выстрелил себе два раза в сердце и ни разу не промазал! Маршал Ахромеев повесился на ручке окна, даже не подняв ноги от пола!
Наконец, запрет КПСС. Мы с Денисом рванули к Смольному. Коммунисты будут защищаться, надо им помочь! Но…
У Смольного было пусто. Редко прошмыгнет прохожий и тут же исчезнет. Коммунисты и не собирались драться. А кучки разнузданных демократов уже зашли внутрь.
В это время по подземным переходам из Смольного вместе с одним из сотрудников обкома уходил мой друг Володя. Володин приятель, партиец, уносил с собой документы, говоря, что если они останутся в кабинете, то ему несдобровать (Его статья: «Конец «Штаба революции». О последних часах коммунистического Смольного 23 августа 1991 года». Опубликовано в интернет-газете «Свободная пресса».) Последним в коридорах Смольного он видел верного горбачевиста, а потом верного ельциниста и ярого демократа-русофоба Юрия Белова, второго секретаря обкома КПСС. Тому бояться было нечего. (Хотя в кутузку его все-таки забрали.)
Партийцы, действительно, не собирались драться ни за себя, ни за страну…
Живопись – последнее убежище негодяя
Новости тех лет.
Новый председатель КГБ СССР (вместо арестованного гэкачеписта Крючкова) Бакатин передал американцам схемы прослушивающих устройств в американском посольстве. А заодно уж, до кучи, завалил целую агентурную сеть, так как все стройматериалы американцы привозили из-за бугра от проверенных поставщиков (уже через неделю было арестовано 150 человек наших агентов). Американский посол опупел от такого подарка, его изумленная физия не слезала с телеэкрана.
Позже я узнал о других подлостях Бакатина*, но именно эта стала его навечным клеймом. Это клеймо почему-то больше всего терзало смутное сознание предателя. Он пытался найти утешение в живописи, будто живопись последнее прибежище негодяев. Как-то в конце 99-го или начале 2000-ого года приезжаю к своему другу Виталию Григорьевичу С., он показывает мне картинку в рамке. Неумело написанная маслом картинка изображала красную лодку на отвратительно зеленой воде. Омерзительное сочетание. Неумеха явно пытался подчеркнуть «одинокость» лодки.
–Знаешь чья картина?
– ?
– Бакатина. Он подарил. Сам нарисовал. Приезжал ко мне вчера. Жаловался, что все до сих пор думают, будто он по своей собственной инициативе сдал американцам схемы прослушки: «А мне Горбачев приказал. Что мне было делать?».
Виталий Григорьевич вздохнул:
– Так что ты мне об этом говоришь? – Я ему говорю. – Ты людям об этом расскажи. – Молчит.
А картинка была неумелая и гнусная, как и жизнь генерала.
С момента разгрома страны и КГБ прошло уже много лет. Больше всего меня поражает не то, что предателя родины не расстреляли сразу же (Горбачев сделал еще хуже, он сдал целую страну), а то, что ни один офицер КГБ впоследствии не застрелил подонка у болотной лужи, как Штирлиц агента Клауса, и Бакатин спокойно махал на досуге кисточкой. Правда, потом он тоже уехал в Америку и, как говорили, жил недалеко от другого известного предателя генерала КГБ Калугина.
Дальше было стремительное падение в бездну. Начало дикого разворовывания страны.
Приднестровская война – первая война на территории расчлененной страны, когда румыны попытались оттяпать то, что им казалось плохо лежит. Там, на берегах Днестра, решалась судьба нашей страны, но понять это было дано немногим. Эти немногие ехали туда добровольцами. И я тоже рванул туда.
И, наконец, 93 год – ельцинский переворот и наша отчаянная попытка остановить безудержное падение в бездну. И я не мог не быть там ‒ в горящем Белом доме.
4 октября 1993 года – это трагедия мирового масштаба.
Почему? Почему подавляющее большинство народа не понимало, что происходит? И равнодушно наблюдало за происходящим в собственной стране как за посторонним спектаклем, поставленным ради развлечения?
Но … Вооруженное сопротивление ворью, захватившему власть и распродающему страну – это праздник! Все остальное – будни!
Преддверие кошмара. 89 год
Бред пьяного демократа. 1989
Картину «Бред пьяного демократа» в конце 80-х - начале 90-х большинство зрителей воспринимало как клевету на демократию. Время показало мою правоту.
На берегах Даугавы (Западной Двины) и Днестра я видел, чем оборачивается для населения крушение «империи» и раздел её наследства. Всё под эгидой защиты демократических ценностей.
Сепаратистский взрыв готовится планомерно. Сначала переписывается история: раздуваются местные амбиции, Россия представляется врагом и душителем. Снуют эмиссары, советники, доброжелатели и спонсоры из-за бугра, наши спецслужбы равнодушно взирают на эти вояжи. Деятели региона во множестве приглашаются на Запад, западные фонды оплачивают поездки, командировки, премии, гонорары и т. д. Я видел таких ездунов, они взахлеб хвалили своих спонсоров и чуть что - бежали советоваться с ними, на них они надеялись в случае неприятностей с нашими органами безопасности. Над своими головами ездуны уже видели нимбы «борцов» за правое дело, «героев» войны с «империей зла», они мечтали о загранице и о праве политического убежища в Англии или США (взахлеб они пересказывали, сколько платят в год получившему «политическое убежище – 200 000 и 400 000 долларов). Эти ездуны на Западе «просеивались», из них отбирались подходящие кандидатуры, и эти агенты влияния, опираясь на финансовую помощь Запада, работали у нас уже как пятая колонна.
После такого «взрыхления почвы» на местах по команде из Москвы(!) начиналась повальная демократия, то есть всплеск национализма «титульной нации». Всё это выливалось в трупы, разбитые детские сады, сгоревшие дома, одиночные и массовые грабежи и убийства.
Кошмарные новости тех лет.
Они доходили до нас не через телевидение, а через беженцев, через крохотные тиражи немногочисленных патриотических изданий. До сих пор помню свой ужас, неверие в происходящее и растущую ненависть к демократам, сеющим зло по всей нашей земле. Чудом уцелевшие беженцы со слезами рассказывали: несколько тысяч русских женщин в Душанбе, раздев донага, таджикские националисты-демократы под автоматные очереди гоняли кругом по вокзальной площади, пока не расстреляли почти всех. Мужчин убили сразу. Детей мучили на глазах у матерей. А эти несчастные русские люди просто хотели бежать из Душанбе*. Тогда же русские беженцы из Армении, потомки староверов, живших на границе с Турцией, плакались, что армяне заставляли их под угрозой жизни детей продавать свои дома и уезжать из Армении. Ужасающие вести приходили отовсюду.
Я не мог усидеть в Питере. Я начал ездить по стране: и с выставкой своих картин, и без оных, иногда с группой товарищей, иногда один. Туда, откуда приходили устрашающие вести. На моих глазах разворачивалась трагедия крушения сверхдержавы, преданной теми, кто по присяге должен был защищать её.
В Латвии взрыв начался после приезда Яковлева и его встреч с руководством республики и разными лидерами сепаратистских организаций.
На берегах Балтики
В 89 году в Прибалтике после поездки туда члена Политбюро А. Яковлева, которого газеты тогда называли прорабом перестройки, взметнулась волна русофобии. Она захлестывала даже вполне здравых людей. «Народный фронт» развернул травлю русских. За ним стоял Запад. Против «Народного фронта» встал «Интерфронт». За ним стоял только здравый смысл и, как надеялись местные жители, Москва. Но! Москва предала, а здравый смысл не устоял.
К моменту наивысшего противостояния фронтов там и появилась моя выставка. На улицах Юрмалы, а затем Риги встали мои огромные выставочные щиты «Живопись из России» – с двуглавым русским орлом (до признания его официальным гербом России оставалось 7 лет). По ночам их полосовали их ножами, обливали краской, ломали, корёжили. После окончательного разгрома СССР враги России будут орудовать и среди бела дня.
Выставки в Латвии я проводил вместе со своим другом Игорем Руттором. Нас судьба свела в Академии Художеств с противоположных концов великой страны - он родом с Сахалина, я из Выборга.
На выставке у меня проводились встречи со зрителями картин, творческие вечера. Приходили самые разные люди, русские и русскоязычные, в том числе латыши. Споры, острые вопросы. Резкое неприятие русской темы одними, гордость и радость в душах других. Наиболее агрессивно, как обычно, выступало невежество. В искусстве, как и в экономике, чем меньше знают, тем больше высокомерия.
–У вас такие большие портреты писателей. Это что? Большой народ – большие картины?
Пытавшийся уязвить ни разу не был в музеях.
Многих пугал двуглавый орел на афише. Автор одной заметки о моей выставке рассуждал о гербе:
– Вероятно, в качестве символа на российском гербе лучше было бы видеть медведя. А тень двуглавого орла меня пугает.
Вся русская тема вызвала огромный интерес зрителей. В Юрмале я понял, что «Рождение России» нужно переписать на большое полотно, и другие небольшие работы эскизного плана надо развить в картины. Вообще, персональные выставки очень полезны художникам. Сразу охватываешь созданное общим взглядом и видишь, в каком направлении двигаться.
Я приглашал выступать у меня на выставке известных публицистов патриотического направления из Москвы и Ленинграда, оплачивал их командировки в Латвию, вечерами писал их портреты. Так появились портреты Свининникова, тогда заместителя главного редактора «Нашего современника» и известного экономиста Михаила Антонова, впервые употребившего понятие «нравственность экономики». Его труды во многом открыли мне глаза на вранье не слезающих с телеэкрана экономистов-демократов. Особенно он издевался над внедряемым понятием «застой».
– Если это экономический застой, – и он перечислял статистику прироста промышленности, роста производства товаров и сферы услуг к периоду перестройки, – так что же тогда расцвет экономики?
Для него, матерого экономиста, было ясно, что творят демократы в экономике, но некоторыми затруднениями он все же делился:
– Как обозначать «их» в тексте?
Я не задумываясь отвечал одним словом.
Он ухмылялся и не отвечал.
Я встречался с некоторыми руководителями «Интерфронта». К сожалению, ни одного из них не написал. Но все жаловались:
– Самое страшное у нас полукровки. Евреи – так те честные, друг – так друг, враг – так враг, а полукровки – туда-сюда, туда-сюда. Бегают, разрушают.
В Интерфронте царила сложная обстановка. Там оглядывались на Москву и ждали её поддержки, а Москва колебалась и предавала. Шатания и разброд ослабляли ряды патриотов. Да и патриоты были самые разные. Так, мою картину «Апофеоз» некий мужик порывался порубить топором в экстазе защитника марксизма, и мы, порядком перепугавшись, наняли охрану для этой картины – двух милиционеров. Тогда это было в диковинку.
В картине «Апофеоз» многие усматривали недовольство коммунистами. Да и демократы не видели в ней имперскости. Эта картина как бы затушевывала для них четкую директиву жесткого разделения общества на «свой ‒ чужой», «демократ ‒ патриот».
Но я вкладывал в неё куда больший смысл. А что в 1989 году в картине действительно было опасным для меня – так это родимое пятно Горбачева на лысине, утонувшей в море черепов. Один бедолага уже сидел за оскорбление Горбачева, и вышел он аж в середине 90-х. Вообще, первое название картины, которое я тогда не счел возможным озвучить на выставке, чтобы не вызывать еще больше осложнений в и без того растерянных рядах Интерфронта – «Крапленый президент». И писалось оно не по-русски, а на историческом языке большинства наших демократов.
Большинство народа еще не понимало, чем грозит ему приход демократов к власти и расчленение СССР. Люди не понимали, что идет война на уничтожение русских и России. Идеализация Запада, внедряемая СМИ, многим застилала глаза. А парниковый эффект могучей державы СССР напрочь убивал чувство страха перед будущим. Отчаяние безысходности придет потом, когда уже будет поздно. Когда черепа и в самом деле начнут заполнять нашу жизнь.
– Будет у нас заграница. Будете ездить к нам заграницу, – добродушно говорил мне один юрмальчанин, не веривший нашим пророчествам. Ныне он, за бесценок продав юрмальскую квартиру, обретается в Новосибирске. (Сейчас перебрался в Колпино под Петербургом. Прим. 2022 года)
– Отделимся от вас, у нас курорт мирового уровня будет, – высокомерно говорил другой. – Вся Европа к нам будет ездить.
Впоследствии у него стало две мечты. Одна – устроиться в ресторан официантом, подделавшись под латыша, вторая – чтобы русские всприезжали в Юрмалу.
Одна милая латышка горячо переживала, что латыши пьют.
– Это русские нас научили, мы никогда в рот вина не брали! – горячилась она. (Откуда такая убежденность?) – Не будет русских, латвийская культура воссияет на весь мир.
Ныне она с ужасом видит, что западная масскультура поглотила взлелеянную в парниковых условиях СССР латышскую самобытность. Теперь Рига – глухая провинция. Какой уж там светоч культуры! Но уже поздно.
Латышей убеждали, впрочем, как и все народы СССР, что из них империя высасывает все соки, забирает в Москву все деньги. На самом деле республиками-донорами бюджета СССР были только РСФСР и Украинская ССР. А в пересчете на мировые цены – только РСФСР. Рост инфраструктуры Латвии, от шоссейных дорог до телефонизации отдаленных хуторов происходил за счет корневых русских регионов. СССР вкладывал в Прибалтику средства, отнимая их от мучающейся от бездорожья Вологодчины, Архангелогородчины и т. д. Особенно больно осознавать это, находясь на моей обнищавшей и обезлюдевшей Онеге.
Империя наоборот. Концептуальное устройство СССР подтачивало его корни.
Мы сидели в юрмальском ресторане с одним рижским знакомым, якобы специалистом по технике гражданского строительства. Говорили о наглости и безнаказанности латышских нацистов.
– Куда же смотрит КГБ? – расстроился я.
– А что мы можем сделать? У нас жесткое подчинение приказам! – отчаянно выпалил он.
Приднестровье.
Первая война на территории бывшего СССР
На берегах Днестра. Канун войны
1992 год. Позади расчленение державы. Мир уже увидел 15 демократических огрызков великой страны. Началось растаскивание этих огрызков алчными соседями. Бывшую солнечную Молдавию загребала Румыния. Готовился аншлюс Молдавии.
Приднестровье – осколок русской земли, населенный в большинстве своем русскими, которые и основали Тирасполь в 1794 году. Основатель города – полководец А.В.Суворов. Отсюда в 1919 году начался легендарный «Ледяной поход» генерала Корнилова на Дон и Кубань. Приднестровцы считали себя частью России и не хотели ни в Румынию, ни в самостийную Украину. Но при разгроме СССР Запад обещал Молдавию Румынии, а той без промышленно развитого Приднестровья Молдавия была не нужна. И кишиневские власти разжигали оголтелую русофобию в Молдавии, пытаясь сломать дух приднестровцев.
В Приднестровье укрылись многие патриоты из тех, кого бросила Москва в отрезанных регионах СССР. Одного из бывших руководителей МВД Латвии, ставшего министром Приднестровья, я пихал пальцем в уважительный живот на праздничном тираспольском мероприятии:
‒ Хорошего человека должно быть много.
Я прилетал в Молдавию, а точнее, в Приднестровье много раз, начиная с лета 1990 г., когда в центре Кишинева убили Диму Матюшина только за то, что он говорил на русском языке. Я его и знать не знал, этого юношу. Прочел о нем в «Литературной России».
В те молодые годы я любил таскать с собой в поездки совершенно ненужные вещи, ненужные до абсурдности, например, на потасовку с демократами я иногда брал с собой большие бухгалтерские счеты, которые привешивал к ремню в качестве «личного оружия бухгалтера». Иногда эти счеты были, действительно, ужасающим по своей нелепости оружием! А как они щелкали! А в сочетании с бушлатом!
В самолет до Кишинева я как-то взял метроном. Поставил на столик, отвёл стрелку и глубокомысленно воззрился на её качание. Одна стюардесса не выдержала и поинтересовалась:
– А вы Митёк?
– Нет, я Толёк!
Спустя годы понимаю – тот метроном отбивал последние ритмы великой страны.
Сначала я летел на самолете в Кишинев и автобусом ехал в Тирасполь, а потом ‒ летел в Одессу, и уже оттуда ‒ на автобусе. А картины потом мы везли из Питера кишиневским поездом, который довез нас только до границы Украины с Приднестровьем, и далее уже пробирались на грузовике. Украинская таможня тогда что-то заартачилась и справиться с ней помог полковник КГБ, но уже не СССР, а Приднестровской республики.
Для придания себе большего веса (в сущности, мальчишкой еще был) я обзавелся удостоверением внештатного корреспондента газеты-многотиражки Ленинградского Адмиралтейского объединения (ЛАО). Но мои публикации там были не нужны. Повторяюсь – коммунисты не освещали происходящее в стране. Да и, вообще, руководство комсомольских и партийных органов было настроено оптимистично. Почему-то им казалось, что, как бы карта ни легла, и страна, и они уцелеют. На чем зиждилась их уверенность??
После расчленения СССР и образования суверенной Молдовы вместо союзной солнечной Молдавии внезапно для её жителей выяснилось, что Румыния хочет присоединить к себе новоиспеченную Молдову. Приднестровцы возражали резко. Гагаузы тоже. Молдаване возражали вяло, скорее апатично, не вникая в происходящее. Демократам, конечно, на реакцию народа было наплевать, но без промышленно развитого Приднестровья и сама Молдавия Румынии была не нужна. Эдакий балласт на нищую румынскую экономику. Румынам были нужны русские заводы, сосредоточенные в Тирасполе.
Гагаузское сопротивление Кишинев раздавил сразу.
Началась эскалация конфликта с Приднестровьем.
Тирасполь готовился к защите. Смутное время, неясная атмосфера. То ли власть есть, то ли её нет. Люди сами подталкивали местные исполкомы, райсоветы, милицию и своего избранного приднестровского президента к активным действия. Те поначалу робели, пока толком не осознали, что они и есть настоящая власть, что больше не на кого надеяться, бесполезно оглядываться и искать помощи у Москвы. Надо сопротивляться самим.
Патрулируя в те тревожные дни центральную тираспольскую улицу вместе с рабочими одного из заводов, я видел, что они - наши обычные советские люди, привыкшие к справедливости: хулигана нужно пресечь, занемогшему – помочь. Тогда им казалось, что еще немного и кошмар кончится. Иначе и быть не может. Скоро, скоро все снова заживут одной страной, одной семьей. Снова будут радостные гости из Ленинграда, Мурманска, со всей страны. А какое вино у нас!
Румыния наглела. Кишинев вооружался. Но большую часть вооружений кишиневским фашистам дали не румыны: это Ельцин подарил Кишиневу огромную часть военной техники, снаряжения и боеприпасов 14 армии.
А Тирасполю, считающему себя частью России, Ельцинский режим не дал ничего. Но приднестровцы держались стойко, их стойкость помогала нам, патриотам в центре, и мы, чем могли, помогали им. И если бы не чуткая реакция США на события в Приднестровье и не американские марионетки у власти в Кремле, то все могло бы сложиться иначе… Расчлененные части единого организма великого государства неудержимо притягивало друг к другу. Законы экономики и единого этнокультурного пространства действовали центростремительно. Но и враг не дремал, он усиливал натиск, закрепляя успех.
Весной 92-года я остро почувствовал – от дел на Днестре зависят дела в Москве. Так оно и было.
К Приднестровью с весны 1992 года стягивались румынские войска. Не доверяя молдаванам, Кишинев укомплектовывал свои войска профессиональными румынскими военными. В мирную жизнь приднестровцев исподволь вписывались артобстрелы, подлые выстрелы снайперов в мирных жителей, вылазки румынских фашистов на БТРах и танках через линию границы.
Как-то весной 92 года в Дубоссарах я (в качестве корреспондента многотиражки ЛАО) в местном исполкоме разговаривал с заместителем председателя горисполкома. Все вокруг было такое милое доброе советское. Вдруг гулко грохнул взрыв, потом еще и еще. Мы пулей вылетели на крыльцо. Что такое? На улицах никого. Проезжающий колхозный грузовик остановился, водитель свесился из кабины, весело прокричал нам, что румыны обстреляли окраину Дубоссар, и поехал дальше, а мы спокойно вернулись в кабинет и продолжали разговор.
Обстрел уже входил в привычку.
Война властно вмешивалась в быт, но гражданская жизнь продолжалась Люди в автобусе, едущие из Дубоссар в Тирасполь, возбужденно говорили о своих делах и между делом сообщали друг другу о убитых и раненых. Неужто Коляна? Какой молодой, ах-ты. Настю ранило? Всю семью взрывом? Пассажиры шумно обсуждали вместе с водителем – ехать или не ехать по такой-то дороге – вчера там обстреляли казаков. Одна хохлушка оживленно тараторила о своей поездке в Турцию, даже не понимая, слушают её или нет. Кто-то готовился к свадьбе. Как бы между делом чей-то голос сообщил, что румынские БТРы пытались проскочить вчера по мосту у Дубоссар. В ответ промолчали.
Страха не было. Происходящее воспринималось жителями как временное кошмарное недоразумение. Еще немного и все кончится, снова будет Союз. Все верили, что Москва не оставит их румынам, ведь понимают же в Москве, что защита Приднестровья – в интересах России.
Бедные, они не понимали, что наша древняя столица уже давно не наша. Отступать некуда, позади уже и Москвы нет.
Приднестровцы по всей линии обороны укрепляли позиции. Посты, командные пункты, окопы… Ополченцы, гвардейцы, не только русские, но и других национальностей: все понимали, что защищают свои семьи и себя. Казаки… Добровольцы приезжали со всей России.
– Я слышал, что Макашов к вам приезжал? – спросил я сотрудника местных органов безопасности.
– А что Макашов? - отвечал он мне. - Что может генерал без армии? Ну, поездил по позициям, ну советы давал. Да мы и так все знаем. Оружие нам нужно.
Приднестровцев изумляло, прочему Москва вооружает румын, а им, считающим себя частью России, ничего не дает. Они еще не знали, как лихо в течение нескольких месяцев Ельцин со своим министром обороны Грачевым (кличка Паша-Мерседес), вооружил Чечню, где Дудаев развернул геноцид русских и взял курс на войну с Москвой.
Во время моих патрулирований ничего особенного не случилось. Ну, там поймали хулиганчика, накостыляли ему, отпустили. Старший патруля велел. Там – воришку, его сдали в милицию. Да и все. Наша главная задача была в том, чтобы вовремя заметить неладное в безопасности республики. Начали активизироваться снайперы.
Румынами подпитывалась пятая колонна в Приднестровье. Этих называли "бурундуками". Румынские агенты обещали "бурундукам" после истребления русских в Приднестровье освободившиеся квартиры, все их имущество и… начальственные посты.
Бурундуками очень скоро стали называть и снайперов. А потом ‒ только снайперов. Снайперы в Тирасполе и в Бендерах цели особенно и не выбирали, они стреляли по неповоротливым бабулям и тетулям. Их задача была посеять панику среди приднестровцев.
Дальше была война.
Война
Она начиналась исподволь, росла и ширилась в перестрелках и стычках вдоль всей границы, а яростно грянула 19 июня 1992 года. В России её демонстративно не заметили. «Приднестровский конфликт» – так обозначила её демократическая пресса. Война – называли жители.
Но судьба великой страны решалась там, на берегах Днестра, а не в Москве, и мы были вместе с приднестровцами.
Кроме русских, уже понимавших, какой геноцид их ждет под румынской юрисдикцией, в Приднестровье находилась еще и русская армия.
14-ая армия, расквартированная в Приднестровье – мощное воинское соединение, оставшееся после разгрома СССР. В его задачу входило в случае военных действий против СССР взять под контроль все Балканы. Супермощь.
Уже после войны осенью 92 года по приказу генерала Лебедя меня возили на один из полигонов этого супер-соединения. Сопровождающий меня майор давал пояснения. До сих пор помню. Фантастическое зрелище! Уходящие до горизонта ровные ряды зачехленной техники, непредставимое количество самого разнообразного оружия! Ужас, благоговение перед мощью самой сильной в мире советской армии.
К 1992 году в результате целенаправленных действий ельцинского правительства 14-ая армия стала на 80% кадрированной, то есть в ней остался только офицерский состав. Но 14-ая армия все равно оставалась мощнейшим в регионе соединением. И когда Кишинев начал войну с Приднестровьем, у него была договоренность с Кремлем о том, что 14-ая армия в военные действия вступать не будет.
Однако американские кураторы кровавого спектакля просчитались.
Они не учли, что у всех офицеров 14-ой армии здесь жили семьи, на которые война обрушилась так же, как и на всех остальных жителей Приднестровья.
Когда началось вторжение румыно-молдавских войск*, всех русских офицеров собрали в казармы. Захватчики не трогали казармы 14-ой армии, а у 14-ой армии был приказ не вмешиваться в «местный конфликт».
Бои на приднестровской земле разгорелись по всей растянутой донельзя линии обороны. Гвардейцы, батальон ополченцев «Днестр» (портрет Кати, бойца этого батальона – одна из немногих картин, написанных мною в 1992 году) и казачьи формирования отчаянно сражались. Но их было мало, оружия не хватало, они отступали. Наше сопротивление было упорным, но хаотичным: поотстреливались здесь – перемещались туда. Румынские (бывшие советские) самолеты бомбили Приднестровье. А какие средства ПВО могли быть у тираспольских ополченцев?
Да и воевать пришлось необученным ополченцам и казакам. У них не было времени на обучение, учились в ходе боев. Один раз ребята выстрелили из ракетной установки «Алазань», поставив её на матрас (цоколь во время перебежек где-то оставили, тяжелый очень), направив в сторону врага. Поэкспериментировали, молодцы. Но хвостовым оперением ракета зацепилась за матрас и начала с воем кружиться над головами безбашенных молодцев. Молодцы бросились бежать диким стадом, оглядываясь и меняя курс в зависимости от направления ракеты, то туда, то сюда. По счастливой случайности она улетела в сторону, где и взорвалась
Все-таки это была настоящая война. Хотя для нас, бывших советских граждан, все происходящее казалось временным кошмаром. Еще вот-вот, и кошмарный сон прекратится, и мы будем, приезжая в гости в солнечную Молдавию, пить тамошнее вино, весело вспоминать Смуту и проклинать допустивших её.
А в Тирасполе перед зданием правительства у памятника Суворову безоружные ополченцы требовали оружия и скандировали:
– Оружия! Оружия!
А где правительство могло его взять? Арсеналы 14-й армии строго охранялись. Силой взять его приднестровцы не решались, это означало бы конфликт с Москвой, на помощь которой они все-таки надеялись.
А в почти захваченных Бендерах уже начались грабежи (население бывшей Молдавской СССР жило по сравнению с жителями нищей Румынии очень богато). Захватчики грабили всё подчистую: от банка в Бендерах, откуда исчезло несколько миллиардов (тех еще рублей!), до многочисленных квартир и карманов. Хозяев расстреливали на месте, вместе с детьми. Стреляли "просто так" в детей и в других жителей.
Жадность румын задержала их наступление. Грабежи захватчиков ослабили их военный натиск и дали возможность удержаться в Бендерах защитникам, которые ухитрялись даже захватывать боевую технику увлекшихся грабежом румын. Так казаками было захвачено несколько румынских БТРов, экипажи которых рылись в квартирах убитых жителей. Но бои продолжались и румыны продвигались вперед.
Офицерские жены с детьми и наспех схваченным имуществом пытались спастись в военных зонах 14-й армии, но их по приказу командующего армией генерала Неткачева не впускали внутрь, и они толпились перед КПП: плакали, кричали, просили и требовали.
Зрел бабий бунт.
В среде офицеров бурлило негодование начальством. Командование распорядилось впустить членов семей офицеров в казармы. Но за оградой остались бесчисленные толпы других жителей Приднестровья, друзья, подруги, родственники с детьми, просто жители, которые молили о защите.
Они искали защиты у нашей армии, которую вскормили, одели и вооружили! А могучая армия трусливо пряталась за забором – у нас, мол, нейтралитет.
Женщины требовали и со слезами умоляли:
– Не можете нас защитить, трусы несчастные, тогда дайте нам оружие.
Но оружие им никто не дал. Русская армия впервые в своей истории пряталась за заборами, когда вокруг бесчинствовали захватчики.
Душою женского сопротивления была Галина Андреева, боевая и активная женщина, собравшая вокруг себя группу таких же боевых баб.
Она, кстати, когда мы познакомились после боев, первая мне сказала о Лебеде: «Вы хотите диктатора Лебедя в России? Вы его получите!». Честно скажу, я этого хотел. Диктатура в национальных интересах – спасение в критической ситуации, несмотря на все минусы. (Об упущенной возможности диктатуры в 1996 году ‒ в моей статье о Лебеде.)
Румыно-молдавские части уже почти захватили Бендеры и надвигались на Тирасполь. Приднестровцы защищались, на заводах делали самодельные броневики (обшивали грузовики броневыми листами), которые тут же из заводских цехов двигались на фронт. По мосту в одну сторону, в Тирасполь двигались советские легковушки с набитыми багажниками, на тележках везли свой скарб безмашинные жители с детьми, а навстречу им на Бендеры ехали грузовики, обитые стальными листами. Это были ополченцы.
Казачьи формирования, ополченцы батальона «Днестр» самоотверженно дрались и… отступали. Отряды приднестровцев в разных местах захваченных Бендер сражались уже в окружении. Но раненых и убитых ухитрялись перетаскивать и отвозить к мосту. Предмостье держали крепко.
Мост румыны бомбили, но так и не смогли разбомбить.
В исполкоме, который занял, в очередной перебежке главный отряд генерала Бондарчука (казаки с прибившимися к ним бойцами батальона «Днестр») ополченцы сидя под окнами, как расставил всех в круговой обороне большого здания атаман Бондарчук, громко переговаривались, куда дальше будем отступать. Кто-то предполагал, что генерал решит прорываться на Одессу, кто-то сомневался:
Портрет
атамана Черноморского казачьего войска,
генерал-майора Бондарчука.
1992
‒ Нет, вряд ли на Одессу.
‒ Да нет, надо вверх по Днестру и будем прорываться там.
‒ Нет. Точно на Одессу пойдем.
‒ Заткнись! Прорвемся!
Все надеялись, что еще немного, Тирасполь накопит силы, и мы как вдарим!
Сухой высокий генерал Бондарчук сурово проверял посты, боеприпасы. Безуспешно пресекал разговорчики об отступлении. Добровольцы ‒ народ безалаберный, без начальственной боязни.
Были консервы из исполкомской столовой, высохший хлеб. Хвала начальственным буфетам, они спасали и защитников Парламента спустя год в осажденном Белом доме.
Обстановка в казармах армии накалялась, женщины бунтовали, офицеры требовали от командующего вмешаться и отказывались подчиняться. Назревал невиданный в истории России прецедент. 14-ая армия вот-вот должна была выйти из-под контроля Москвы и в полном составе и вооружении перейти на сторону приднестровцев. Некоторые офицеры уже и так перешли в армию ПМР, но без оружия.
Если бы такое случилось, история России могла бы пойти другим путем! Тогда был бы даже возможен бросок на Кишинев и уничтожение там антирусского режима. Какой пример для других республик бывшего СССР!!!
Но США чутко держали руку на пульсе 14 армии, и реакция была мгновенной.
Вместо прежнего командующего 14-ой армией Неткачева Москва назначает Александра Ивановича Лебедя, чье поведение в августе 91 года – в дни ГКЧП – понравилось Ельцину.
23 июня он прилетает в Тирасполь. Давно ждущая приказа армия мгновенно разворачивается для контрнаступления. Лебедь наносит артиллерийские удары, выводит в поле немного русской бронетехники. Сам генерал потом, во время сеанса портрета, лаконично описывал мне свои действия так:
‒ Я нанес два артиллерийских удара, и румынской армии не стало.
В Бендеры ворвались наши танки.
Ополченцы и казаки, еще державшиеся в Бендерах (это называется ‒ анклавная оборона), увидели русские танки на улицах. Они не верили своим глазам. Наши! 14-ая армия! Живы!
Когда 14-ая армия пришла в движение, в окруженном здании Бендерского исполкома оставалось всего 29 казаков под начальством атамана Черноморского казачества генерал-майора Бондарчука. Были еще ополченцы батальона «Днестр», которые оборонялись там до того, как туда прорвался отряд казаков.
Под утро началась мощнейшая канонада за Днестром и непрекращающийся гром за Бендерами. Это длилось час, может, больше. Потом в наступившей тишине, разрываемой выстрелами, нарастающий шум и:
‒ Танки! Наши танки! ‒ раздался истошный вопль. ‒ Четырнадцатая армия! Четырнадцат-а-а-я арми-я-я-я!
И:
‒ Ура-а-а!
Кто его знает, что еще орали.
Тогда еще никто не говорил «танки Лебедя». То, что там теперь генерал Лебедь ‒ ополченцы не знали.
Но исполком еще простреливался. Так, одного ополченца высунувшегося из окна, чтобы увидеть три наших танка, наискосок друг от друга быстро движущихся по улице, подранили.
…
Портрет генерала Лебедя. 1992
Лебедь становится национальным героем. На улицах разговоры: танки Лебедя, кулак Лебедя, Лебедь сказал, Лебедь сделал…
На концертах при появлении в рядах Лебедя с женой весь зал встает и разражается аплодисментами. Это были дни настоящего триумфа и народной любви. Такое у Лебедя больше не повторится никогда. Я сам был охвачен этим неистовством ликующего народа.
…
В результате активного сопротивления приднестровцев, мировые планы по вхождению Молдавии в Румынию пришлось корректировать.
Начался затяжной конфликт Лебедя с руководством Приднестровья. Потом Лебедь убывает на президентские выборы 1996 г.
Его заменяет генерал Евневич, уже проверенный на преданность проамериканскому режиму в Кремле, на его совести уже были тысячи русских трупов: 4 октября 93 года он ‒ один из трех генералов-руководителей штурма Дома Советов. Евневич в первую очередь озаботился, чтобы русское оружие не попало приднестровцам, а было справедливо(?!) поделено между Молдавией (читай, Румынией) и Россией.
На официальных переговорах молдавские чиновники требовали вывода 14 армии из Приднестровья, но за кулисами уговаривали русских не выводить армию:
‒ Пока русская армия здесь, американцы ежегодно отстегивают на борьбу за её вывод 20 млн долларов. Это держит нашу экономику. Но вы же свои люди, вы же русские, вы же все понимаете, – доверительно шептали кишиневские чиновники в перерывах между заседаниями. С горьким смехом мне рассказывали об этом сами участники переговоров.
Приднестровье официальные русские документы называют "самопровозглашенной республикой".
После боев
В конце сентября в Тирасполе состоялась моя выставка. Такого большого выставочного зала, чтобы вместить мои картины, в Тирасполе не было, и центральная библиотека Тирасполя предоставила мне большой холл второго этажа. Бизнесмен Катушкин В.Н. добыл и предоставил для обтягивания выставочных щитов единственно возможную тогда ткань ‒ камуфляжную. Это была единственная в своем роде выставка картин на камуфляже. Военная выставка. И я видел слезы на глазах людей на выставке, слезы радости людей, которые видели русскую живопись из далекой уже России.
Этот холл я присмотрел заранее, и договорился с директором библиотеки Шмагиной М.В. во время своих прежних приездов в эту разгорающуюся ярким костром «горячую точку» на теле бывшего СССР.
В дни моей выставки прилетал из Москвы так называемый литературный «десант». Василий Белов, Владимир Крупин, другие известные и менее известные писатели и журналисты из «Нашего Современника», «Молодой гвардии» и «Москвы», тогда единственных из «толстых» журналов, бьющихся за Россию. «Десант» ‒ так называли свои групповые выезды литераторы «десантники».
Они гуляли по Бендерам, ужасались следам взрывов, разрушениям, щупали пулевые выдолбины в кирпиче, разглядывали следы пуль в стволах деревьев, даже выковыривали из них пули. И часто натыкались на мои афиши. Почему-то эти афиши их возмущали больше следов пуль и снарядных разрывов. Я, гуляя с писателями, не сразу понял, почему их так злят мои афиши.
Оказалось, что афиш, оповещающих о приезде литературного десанта в Тирасполь не было вообще!
Но я же в этом не был виноват. Кто же виноват, что они не озаботились своими афишами. Я же сам за свои деньги отпечатал афиши еще в Питере и привез вместе с картинами, понимал же я, что без рекламы такие мероприятия не проводятся. А они вообще ехали куда-то только в том случае, если им командировку оплачивали. Хотя в такую командировку поехать ‒ тоже нужна решимость. Спасибо им.
В библиотеке состоялась встреча с этими писателями. Им предложили для выступлений зал ‒ холл на втором этаже, где размещалась моя выставка. Но писатели отказались выступать на фоне моих картин. Белову, портрет которого я написал еще в 1988 году в Вологде, и этот портрет тоже экспонировался на выставке, не понравилась моя картина «Черное колесо». И выступали писатели в еврейском театре, в подвальном этаже библиотеки, где все стены почему-то были затянуты черным полотном.
Крупин после поездки опубликовал заметку в газете «День» (после 93 года газета «Завтра»), где тоже возмущался моими афишами: «Весь город оклеен афишами какого-то Набатова». (Мы с Крупиным познакомились еще в 1990 году, в квартире писателя Астафьева).
Я позвонил Проханову, редактору «Дня» и возмутился, как можно вот так пинать патриота, защитника Приднестровья, который не побоялся привезти из Питера через уже расчлененную страну в воюющую республику свои картины!
‒ Какую вы хотите сатисфакцию! ‒ рявкнул Проханов.
‒ Извинений там же, в газете.
Извинения Крупин какие-то там промямлил. Мне так сказали. Сам я, к сожалению, не видел. Некогда было.
…
В Тирасполе я написал портрет генерала Лебедя и портрет президента Приднестровья Петра Смирнова. Написал также атамана Приднестровского казачества (Черноморского Казачьего войска) Бондарчука.
‒ Стоять! Стоять, как в сорок первом!‒ сказал, глядя на мою картину «Град Китеж», генерал.
Когда в 1993 г. я узнал о конфликте между генералом Лебедем и президентом ПМР Смирновым, то горестно пошутил: «Ну вот, поссорились мои натурщики». Я и не пытался их примирить.
Но и тогда, в напряженные дни «Приднестровского конфликта», как его называли в демократической прессе, командарм и президент внимательно смотрели на действия друг друга. Смирнов сначала не мог найти время посетить мою выставку, находившуюся через дорогу от его резиденции. Но стоило генералу Лебедю посетить выставку и я провел с ним сеанс портрета, как он со своей свитой был у меня уже через полчаса. На другой день я писал уже президента Приднестровской республики.
Примечателен был отъезд моей выставки в сентябре 1992 г. из Тирасполя. Поезд шел из Кишинева, столицы государства, с которым только что закончилась война, приходил в Тирасполь ночью, стоял 7 минут. Перрона в столице Приднестровья нет ‒ и как ночью, за семь минут, загрузить в багажный вагон громадные ящики с картинами, никто не знал.
Помогли казаки.
По приказу атамана Бондарчука мне на выручку их прибыла целая сотня. Поезд был окружен, на путях впереди локомотива стоял хорунжий с автоматом:
‒ Если поезд тронется без нашей команды ‒ буду стрелять!
Поезд стоял, как вкопанный, пока не загрузили всё.
…
Был еще эпизод моего отъезда из Тирасполя. Я стоял у своих ящиков с картинами у складских вокзальных помещений.
Как я уже говорил, румынами подпитывалась «пятая колонна» в Приднестровье. Шариковым обещали освободившиеся после русских квартиры, дома и начальственные посты! На многих это действовало.
Вот и тираспольский привокзальный грузчик-молдаванин по секрету мне сообщил, что когда придут румыны, то он будет начальником вокзала. И он уже начал входить в роль начальника, как он её понимал, то есть нагло попытался вскрыть мои ящики, не зная, что там картины.
‒ А что там? Давай посмотрим, что-нибудь себе возьмем, а твой начальник ничего не узнает.
Меня он принимал за сопровождающего груз и становился все нахальнее и нахальнее. Но, когда появились казаки, он превратился в добродушнейшего молдавана с лубочной картинки.
Шариковы всегда и везде, будь то вокзальные склады или Кремль, воспринимают власть не как ответственность, а исключительно как возможность безнаказанно грабить. Запад, разрушая Россию, опирался и опирается именно на шариковых. В войне против России главная ставка делалась на самое низменное в душах.
Уроки вторжения
И Запад, и ельцинский режим извлекли уроки из Приднестровской войны. Опыт Приднестровья заставил изменить политику сдачи русских территорий алчным соседям. Теперь перед сдачей земли сначала выводится армия, уничтожаются укрепления, ликвидируются танковые части и соединения, как, например, в Ленинградском военном округе, охватывающем территорию Карельского перешейка, на который претендуют финны. На Дальнем Востоке и в Восточной Сибири русское население выдавливается в центральную Россию.
Господи, да минует нас чаша сия! Но всех, всех нас ждет судьба приднестровцев ‒ от Приморья до Выборга и от Астрахани до Мурманска. И почему была так равнодушна к судьбам приднестровцев основная часть жителей России? Не понимаю.
В последующие годы
В 1994 г. я с Владимиром Б. привлек спонсора* к проводившемуся в Тирасполе кинофестивалю «Золотой Витязь». Подготовка кинофестиваля зашла в тупик – не хватало денег. Помощь была так кстати, что Николай Бурляев ‒ организатор и глава фестиваля - искренне воскликнул:
‒ Хотите, встану перед Вами на колени!
Мы, разумеется, не захотел.
По моей и моих друзей инициативе Бурляев получил от спонсора премию. Не ожидавший такого подарка,* Николай Петрович растерянно брякнул со сцены:
‒ Куплю себе новую машину.
Фестиваль в Тирасполе ‒ это серьезное дело, очень нужное для приднестровцев. Пусть Кишинев видит, что в Тирасполе собралась почти вся творческая элита России. И Россия пусть узнает о делах в Приднестровье.
На сцену! Срочно!
В серьезное дело вплетались веселые трения. На торжественном ужине фестиваля я сидел напротив Бурляева, а он, совершеннейший злодей-трезвенник, сверлил меня ужасными глазами каждый раз, как я наполнял рюмки себе и соседке. И если бы не Георгий Жженов, сидевший слева от меня и взиравший на «Бурляя» как на мальчика, в мой рот не попала бы ни одна капля славного тираспольского коньячку. Как только Бурляев впивался взором в меня ‒ я сразу к Жженову чокаться. Матерый кинозубр поворачивался ко мне, бросая искоса взгляд на Бурляя, и… Николай Петрович отводил глаза.
Премии лауреатам фестиваля вручала моя будущая жена со своей подругой*. Мы сказали им об этой ответственной задаче только за 5 минут до начала церемонии. Женщины, что поделать! Если бы сказали накануне, то они бы так разволновались, что не смогли бы даже выйти из гостиницы!
Мы выдернули их из уютных кресел в зале, откуда они собрались наблюдать церемонию награждения лауреатов:
‒ Девочки. Быстро-быстро, времени нет. Через 5 минут награждение.
‒ Куда?
‒ Быстро! Быстро! Прически? Платья? Все прекрасно! Быстро-быстро!
‒ Да куда быстро-то?
‒ На сцену! Осталось уже 4 минуты. Быстрее проходите вон в ту дверь за кулисы.
‒ Да скажи зачем!
‒ Вы призы на сцене будете вручать!
‒ А??? – девочки аж сбрусвянели.
‒ Быстро, быстро! – тащил я их к дверям сбоку сцены. – Вы что, хотите сорвать фестиваль? Вон Коля Бурляй на вас смотрит!
Николай Бурляев в это время на сцене, торжествующе озирая зал, отчеканивал в зал пафосный спич. Мы с Володей хватали девочек за руки:
‒ Вы что, хотите, чтобы Колю инфаркт хватил? Быстро-быстро! Осталось две минуты! Потом-потом ругаться! Все потом! Полундра! Драться тоже. Все потом, потом!
Мы сдали девочек на руки помощницам Бурляя. Для волнений у них времени совсем не оставалось, и через минуту девушки с призами и милыми улыбками бодро топали на каблучках по сцене под звуки праздничного туша. И ничего. Будто всю жизнь моделями работали. Все сошло как нельзя лучше. И Вера, и Ира были в прекрасных вечерних платьях.
Зато потом девочки нам такое устроили!!!
Не только фестиваль
В 1995 г. я участвовал в организации встречи руководства одного из крупнейших банков России с президентом Приднестровья и промышленниками этого бывшего кусочка русской земли*. Директоры тираспольских заводов вспоминали прежние времена.
‒ Лучшее время было для нас, – говорил Кожеваткин, директор рефрижераторного завода Тирасполя «Тизар»*. – Это первое время после распада Союза. Главков и министерств не стало, командовать некому, а связи по всей территории страны еще действовали. Границы еще не установили. Таможен и пошлин еще не было. А теперь ‒ Россия за двумя границами! Везде таможни, пошлины, требуются разрешения, согласования, все дерут деньги. Мы еле держимся. Но перспективы нет.
Министров Приднестровской республики эти директоры обвиняли в коррупции. Смирнов в ответ упрекал директоров:
‒ Я же обращался к вам, когда формировал правительство: идите в министры, мне очень нужна ваша помощь и опыт. Но вы же отказывались! А где я возьму таких квалифицированных людей? Сами виноваты.
На встрече обсуждались вопросы кредитования промышленности Приднестровья.
А охрана президента осталась такой же провинциально разболтанной как и в первые дни существования республики, хотя их и посылали обучаться на спецкурсы в Москву. На постах охраны в его резиденции охранники лениво проверяли наши документы, развалившись на подоконниках и свесив ножки. Такое пока невозможно встретить в Кремле или на Старой площади!
Я наблюдал за Приднестровьем в течение последующих лет. Положение его было тяжким. Понимая что мировая закулиса будет всячески противиться воссоединению с Россией, Смирнов в течение этих лет пытался сблизится и даже войти в состав Украины. Но Запад не дал Киеву добро на поглощение Приднестровья, чтобы не усиливать русский и прорусский элемент Украины, так как в дальнейшем планируется откусить от Украины западную часть для Польши. Эти планы и не скрываются. Смирнову, чтобы уцелеть, вновь пришлось повернуться лицом к России.
Коньяк завода «КВИНТ» (коньяки, вина и напитки Тирасполя), одного из старейших русских коньячных заводов, ‒ мой любимый. Причем именно трехзвездочный «Белый аист», он мне кажется мягче. В 1997 году «КВИНТу» исполнилось 100 лет. Есть прекрасные коньяки мирового уровня.
‒ У нас уникальный коньяк, а выйти с ним на мировой рынок не можем. Для такого хорошего коньяка по международным правилам нужны особые бутылки, а у нас только бутылки советского образца. Для обычного коньяка, – говорил один из руководителей завода.
С этой задачей тираспольцы справились. Я давно уже вижу на наших прилавках красивые бутылки тираспольского коньячного завода «КВИНТ». По приказу Запада Москва попыталась ударить и по этой статье бюджета Тирасполя. Тираспольский коньяк в 2006 году запретили к ввозу в Россию. Не знаю, как удалось приднестровцам вывернуться, но я время от времени вижу его на наших прилавках.
Пока Кремль лоббирует американские интересы и разрушает собственную страну, единственный выход для приднестровцев – сражаться за свою независимость, как бы туго не пришлось затягивать животы. Иначе гибель.
И тогда, быть может, мы доживем до того радостного мига, когда разрезанные части великого народа вновь соберутся вместе, ужасы безвременья будут преданы забвению, и над возродившейся страной вновь польется величественный гимн великой державы.
Я горжусь, что часть своей жизни и своих средств отдал приднестровцам. Памятные подарки от тираспольцев в честь 200-летия города мне очень дороги. А ящики для картин, которые мне сделали на заводе «Тизар», служат до сих пор. Сколько лет прошло! Качественная работа.
Значок с флагом Приднестровской республики был на лацкане моего пиджака в день открытия выставки в Белом Доме.
Важно знать и помнить (примечание 22 г.)
Бывших бойцов батальона «Днестр», разъехавшихся после войны по домам, тихо и незаметно отстреливали по всей России неизвестные лица.
Так же, как впоследствии и бойцов Донбасса, которые скрывались от киевского режима на территории России. Их неведомым образом находили и убивали.
Странные подцензурные заметки о происшествиях давали знать, что произошла еще одна ликвидация нашего бойца. Например, из моего архива:
«В Мурино под Петербургом полиция нашла труп бывшего наемника разведроты ДНР. Перед смертью он устроил беспорядок в квартире и разбил стекло на балконе.
Полицейские нашли его лежащим на спине, а ноги его были закинуты на диван. На голове скончавшегося было обнаружено рассечение. Перед смертью он устроил в квартире беспорядок и разбил стекло на балконе … он был участником боевых действий в ДНР в составе разведывательной роты…»,
Источник: ИА Невские Новости. 13.12.2020
Можно не комментировать.
Надо знать и помнить то, что с 2014 по 2021 год российский режим выдавал киевскому режиму обнаруженных бойцов ДНР, уехавших в Россию. У меня в московской мастерской две недели скрывался один такой. Ну, а об участии наших наших спецслужб в ликвидации вождей и командиров донбасского сопротивления киевскому режиму и так широко говорили: Мозговой ‒ командир батальона «Призрак», командир подразделения "Спарта" Арсен Павлов (Моторола), легендарный командир Михаил Толстых, известный как Гиви,казачий атаман "Всевеликого войска Донского" Павел Дремов, более известный под позывным "Батя".
Финский вал
Приднестровье, Прибалтика, ‒ все это уже позади. Беда стучится уже в двери Дальнего Востока, Приморья, по всем окраинам России, и так уже территориально отброшенной на несколько столетий назад. Разъедается Поволжье, Сибирь…
Медленно, но неуклонно нарастает грозный вал на северо-западном рубеже, у стен моего родного Выборга и Карельского перешейка. В средствах массовой информации проводится мысль об исконности принадлежности этих мест финнам. Так ведутся информационные войны, переходя затем в "горячие", с кровью, трупами, сотнями тысяч беженцев. Сгущаются тучи над Карелией.
На русском языке выходят роскошные издания разных финских деятелей, издевательски пишущих о России. Нам внушают, что мы живем на захваченной земле. История опять нагло переписывается. Подачки различных финских организаций, за спиной которых стоят куда более мощные силы, формируют профинское лобби на нашей земле. Мировая закулиса готовится отрезать новые и новые территории от России.
Финляндия закупает танки и военные самолеты, а в Ленинградском военном округе проходит ликвидация танковых частей и соединений. Даже Норвегия запускает в производство военные корабли нового поколения для ведения военных действий на реках и озерах. Чьих? Я чувствую, что страшный 41-й год скоро померкнет перед разверзающейся перед нами бездной.
А в местной прессе – лакейство перед финнами. Это понятно, за патриотизм не платят, гранты и подачки поступают только из-за бугра. Разрозненные публикации патриотов встречаются лишь в интернете. Это тоже понятно ‒ издать книгу стоит дорого, кто будет финансировать? Но интернет, к сожалению, не документ. Сегодня сайт есть, завтра его нету. Сайт можно атаковать, блокировать. Под рукой должна быть книга. Мы должны знать, как Россия вырастила на своих границах белоглазого монстрика, маленького, но чрезвычайно злобного. Мы должны знать о попытках этого монстрика в 1918 году создать «великую Финляндию от моря до моря", когда финны полезли к побережью Белого моря, желая захватить Кольский полуостров с Мурманском. Некоторые «горячие» финские парни тогда хотели захватить весь север России вплоть до Енисея! Удалось бы это им тогда – сейчас бы они требовали Сибирь уже на «законных» основаниях!
Наглость нынешних финских публикаций переходит все границы и напоминает бред. Пишут о том, что «Санкт-Петербург – самый большой финский город после Хельсинки», что «Суворов – великий финский полководец». Расчет верен: не убедят, так заронят сомнение ‒ русские верят печатному слову. Финны так распоясались, что, выходя из своих автобусов, испражняются прямо на Красной площади Выборга.
У меня в душе накипело. Должен же в конце концов раздаться над этой окраиной русской земли тревожный набатный удар. Кто надо – услышит! Иначе мне, сражавшемуся с румынами, скоро придется сражаться и с финнами. Причем опять чувствуя за спиной предательскую роль Москвы.
Я написал очерк "Финские вторжения, или И согреешь гада, и пожрет тебя". Специально для обложки написал картину с Петровской горы у Выборгского замка «И согреешь гада, и пожрет тебя". Картина «Выборг в оккупации», к сожалению, пропала во время штурма Белого Дома, а повторять её я не стал.
В очерке я проследил волны финских попыток проникновения на Карельский перешеек и их откатов, рассказал, как усиленно русское правительство формировало в XIX в. финский народ и создавало финское государство. Согревало змею на своей груди – во имя либеральных идей. Описал, как в разные периоды истории, пользуясь ослаблением России, финны немедленно пытались занять эти земли, отнимали недвижимость у русских, убивали их. К сожалению, я очень сдержанно коснулся финских зверств, перед которыми блекли злодейства немецких зондер-команд. А надо бы, надо бы выборжанам и жителям карельского перешейка знать о судьбе предков, а то как бы самим не повторить их печальную участь! Но о финских зверствах подробно написано в публикациях Юрия Нерсесова.
В начале 2005 г. очерк выходит в свет отдельным изданием. Разумеется, за мой счет.
Я не стал прятаться за псевдонимом ‒ на такой бой выходят с открытым забралом.
После появления книги на прилавках Выборга меня пытались пообижать. Из Дома книги в Питере несмотря на то, что книжка хорошо расходилась, её изъяли из продажи.
А после поездки Путина осенью того же года в Финляндию меня выцарапали из моего кабинета в администрации президента. Финны пожаловались гаранту нашей безопасности на попытки сопротивления своей пропаганде. Тут-то и выяснилось, где я окопался.
А когда в России можно было безнаказанно защищать Россию? Но сдаваться нельзя. Никто за нас не заступится. У нас даже союзников почти не осталось. Всех режим предал и отшвырнул. А передел (переформатирование ‒ на нынешнем новоязе) мира и борьба за Хартланд* еще только начались. Самое страшное у нас впереди.
Мой небольшой очерк "Финские вторжения" – это отчаянный удар в набатный колокол на этом рубеже русских земель. Я понимал, что очерк не восполняет пробел в информационной обороне Северо-Запада России, и был готов помочь изданию фундаментальных исследований по этой теме, могущих служить научно-справочной базой для патриотов России. Пока еще не поздно защищаться книгами. Потому что, когда заговорят пушки, музы умолкнут.
А свой очерк я закончил словами:
"Финляндия тихо и спокойно вооружается, закупает танки, военные самолеты, формирует у нас «пятую колонну».
Россия "реформируется".
А газеты называют Выборгский и Сестрорецкий районы «финским Крымом».
Будущее все грознее и грознее проступает из мрака неизвестности.
Да минует нас чаша сия!"